*****************************************************************************
Данное художественное произведение распространяется в электронной форме
на некоммерческой основе при условии сохранения целостности и неизменности
текста, включая сохранение настоящего уведомления.
Любое коммерческое и не коммерческое использование текста или его фрагментов
для всеобщего сведения, распространение, размножение, а также тиражирование
без ведома и прямого согласия владельца авторских прав, НЕ ДОПУСКАЕТСЯ.
Нарушение авторского права, а равно как и условий использования текста,
преследуется по действующему законодательству.
*****************************************************************************
"Гость"
избранные главы
Некоторые исторические
события притянуты
за уши, а факты выдуманы.
Весна в этом году была ранняя и на редкость теплая. Снег почти полностью
стаял еще в десятых числах апреля, и лишь кое-где за городом его можно было
встретить в лесу. Грязно-белые пятна изредка попадались в низинах и оврагах,
как будто надеялись затаиться и, оставшись незамеченными, протянуть как
можно дольше. Молодой листвы на ветвях деревьев и кустарника с каждым
днем становились все больше, воздух наполнился сладким запахом весны.
Электричка загудела и, набирая скорость, отъехала от платформы. Чтобы
завязать на ботинках шнурки, Вовка опустился на корточки, отец терпеливо
ждал, бесцельно осматриваясь по сторонам. С прошлой весны, когда они
приезжали на дачу к Стасу на шашлыки, станция немного изменилась. Стены
перекрасили из бледно-зеленого в светло-голубой, появилась кирпичная
пристройка, где теперь располагалась железнодорожная касса, заменили навес
над автостанцией.
- Ты правда не знаешь, зачем он нас позвал? - спросил Вовка, затягивая узел.
- Нет, - ответил отец.
- После истории с черепом он стал какой-то странный.
- Он и до истории был с заскоками. Вобьет себе в башку какую-нибудь идею,
так ее потом клещами не вытащишь, пока он сам лоб не расшибет.
- Тех глубоко я уважаю, кто крепость приступом берет, - сказал Вовка и
встал на ноги. - Хотя бы за упорство.
- Наш автобус, - показал отец в сторону остановки.
Вовка сел у окна и всю дорогу глазел на мелькающие за окном сельские
картинки. Ему нравилась дача Стаса и место, где она находилась. Отец молча
сидел рядом. Последние дни он выглядел уставшим, и Вовка надеялся, что
поездка за город его немного развеет. На восьмой остановке они сошли.
Автобус отъехал. Перед ними открылось небольшое перепаханное поле,
разрезанное пополам тропинкой. Вплотную к пашне стоял лес, левее журчала
мелкая речушка, больше похожая на широкий ручей. Солнце, стосковавшееся за
зиму по своей работе, щедро припекало. Через десять минут Вовка расстегнул
ветровку.
- Все-таки интересно, зачем он нас позвал, - не унимался Вовка.
- Интересно, - согласился отец. - Он позвонил мне вчера на работу и сказал,
чтобы мы с тобой приехали к нему на дачу. Вдвоем. Без Юры.
- Может, на шашлык? Хотя нет, слишком уж срочно... среди недели. Да еще
без Юры.
- Стас сказал, что у него есть для нас сюрприз.
Полевая тропинка сменилась проселочной. Еще пару километров дороги - и
они у цели. Слабые порывы ветра осторожно покачивали ветви деревьев.
- Последний раз я с ним говорил еще в ноябре, - продолжил отец. - Он был
чем-то озадачен. Сказал, что его достали, что мы злые и он скоро от нас уйдет.
Далеко-далеко.
Вовка посмотрел на отца.
- Думаешь, решил руки наложить?
- Нет. Он умный человек и никогда этого не сделает. Но повод у него был. В
ноябре ему не дали денег на экспедицию, и он заявил, что пора заняться
теорией. На Новый год я говорил с тетей Валей, она сказала, что Стас живет на
даче и пишет какой-то научный труд. В Москву приезжает первого числа
каждого месяца за продуктами.
- Может, в академики метит?
- Может, - пожал плечами отец. - Он все может. Он кандидатскую написал
за две недели. Кстати, тогда ему тоже экспедицию закрыли.
- Значит, точно, - утвердился в своей мысли Вовка. - Метит в академики.
- Как у тебя в институте?
- А как у меня должно быть? - насторожился Вовка.
- Толик сказал, что ты зачеты завалил.
- Не зачеты, а зачет. И я его уже пересдал.
Лес кончился. Их взору открылся небольшой дачный поселок. Точнее, это
была небольшая подмосковная деревенька. Со временем деревня начала
пустеть, и дома стали переходить в руки москвичей. Кто-то сносил старые дома
и строил на их месте современные щитовые коттеджи. Другие, наоборот,
старались отремонтировать деревенские избушки и воссоздать тот быт, который
существовал на протяжении полутора веков. И тогда по выходным поездка из
города не была банальной вылазкой на дачу. На вопрос: "Ты куда на
выходные?", человек мог с гордостью ответить: в деревню.
Егоров жил в одной из таких старых избушек, чуть скособоченной, осевшей,
но подремонтированной, приведенной в божеский вид. За домом был
роскошный яблоневый сад.
Гостей Стас встретил в сенях в расшитом старославянском платье, с рядком
узелков-застежек у правого плеча, подпоясанный матерчатым поясом, в
холщовых штанах и свежесплетенных лаптях. Кроме того, Стас отпустил
бороду, которую никогда не носил. Глаза его светились нездоровым азартом.
- А вот и он, чокнутый профессор, - сказал Вовка, увидев Егорова. От его
бороды он пришел в восторг.
Стас и Виктор обнялись после полугодовой разлуки, Вовку удостоили
рукопожатия.
- Ты чего так вырядился? - спросил Вовка. - Вживаешься в образ?
- А чем тебе прикид не нравится? - ответил вопросом на вопрос Стас тоном
Вовкиных сокурсников.
- Да нет, ничего, - сказал Вовка, обходя кругом "профессора" и осматривая
его со всех сторон. - Я просто так спросил.
- Что-то случилось? - поинтересовался Виктор.
- Еще нет, но, надеюсь, сегодня случится.
- Стас, не время шутить, - серьезно сказал Виктор. - Ты на самом деле всех
здорово перепугал. Я тебя очень прошу, говори без намеков.
Егоров перестал улыбаться и посмотрел на человека, которого считал своим
другом. Корнеев принял этот взгляд. С минуту они молча смотрели друг на
друга, как будто играли в гляделки. Вовка очень хорошо знал, что бывает, когда
они вот так смотрят друг другу в глаза. Отойдя к столу, он терпеливо ждал
объяснений, напялив колпак, лежавший на столе.
- Я построил машину времени, - вдруг сказал Стас.
Вовка обернулся, да так быстро, что у него что-то хрустнуло в шее.
- Ты это серьезно? - спросил Виктор.
- Вполне.
Вовка хотел было сострить, но вдруг понял, что Стас не шутит. Если он не
сошел с ума, то... то он действительно построил машину времени.
- Показывай, - сказал Виктор, всем своим видом говоря, что изобрел - так
изобрел. Ничего особенного. Но если врешь...
- Пошли, - сказал Стас, при этом его губы дрогнули и чуть изогнулись в
улыбке человека, сделавшего что-то невероятное.
Стас не был похож на сумасшедшего. У него был не тот склад ума, не тот
характер, чтобы вот так запросто тронуться от навязчивой идеи. Он был
человеком, ставившим перед собой цель и шедшим к ней, не обращая внимания
на трудности и препятствия. В основу его исторических изысканий всегда
ложился холодный математический и логический расчет.
Егоров сделал несколько шагов и уверенным движением распахнул дверь
чулана. От увиденного Вовка непроизвольно открыл рот, а его отец просто
растерялся.
Все пространство чулана занимал загадочный агрегат, построенный в
основном из струганого деревянного бруса. Блоки, веревки, зеркала. Глядя на
эту конструкцию, Корнеев невольно ощутил легкий страх: <А вдруг...>
- Сложная система растяжек и тросов, - выдавил из себя Вовка. Он не смог
удержаться от легкой иронии в голосе.
Стас не обиделся. Его переполняли чувства, все-таки он <ее> построил.
- Ее изобрел Бруно, - сказал Стас. - Я всего лишь построил,
воспользовавшись его чертежами.
- Дай чего-нибудь попить, - попросил Виктор.
Стас взглядом показал на полупустую трехлитровую банку хлебного кваса,
стоявшую на лавке рядом с чуланом. Виктор сделал несколько жадных глотков
светло-коричневого мутноватого напитка и, передав банку сыну, вытер губы
тыльной стороной ладони.
- Стас. Я... ни в коем случае не считаю тебя сумасшедшим, но согласись, все
это... - быстро заговорил Виктор, но вдруг замолчал, тщательно подбирая слова.
- Я, конечно, знаю, что были описания машин времени именно в таком...
приблизительно таком, виде. И у нас в стране их тоже пробовали строить. Я
знаю, что перемещения во времени возможны, потому что монахи каким-то
образом отправили Вовку в прошлое...
Стас улыбнулся, зашел в чуланчик, взял с маленького садового столика,
стоявшего в правом углу, возле маленького окна, картонную папку и передал ее
Виктору. Тот открыл папку и начал рассматривать листы пергамента. Чертежи
чередовались какими-то записками и рисунками. Переворачивая лист за листом,
Корнеев все больше склонялся к тому, что Стас не врет, и это обстоятельство
его, честно говоря, не очень радовало. Он не знал почему. Он просто чувствовал
тревогу.
- Это Бруно, - сказал Стас, кивнув на пожелтевшие листы. - Вне всяких
сомнений.
- Разве ты читаешь на староитальянском? - спросил Вовка, заглядывая в
папку.
- Пора запомнить, молодой человек, что научные труды в средние века
писались, как правило, на латыни, - ответил Стас и, сняв колпак с Вовкиной
головы, нахлобучил на свою.
Корнеев рассматривал листы по третьему кругу и сам не знал, что хотел
увидеть. Доказательство того, что Стас прав, или же наоборот.
- Откуда это у тебя? - спросил Виктор.
- После всего, что с нами произошло, - начал рассказ Стас, - после Италии, я
занялся изучением Джордано Бруно как исторической личности. Помнишь, я
показывал тебе бумаги профессора Торо? У Бруно была книга "О свойствах
времени". Принято считать, что она бесследно исчезла после Второй мировой
войны, но, помня твой главный лозунг, что ничего на свете не исчезает
бесследно, я начал искать ее...
- Ты нашел книгу? - пугаясь своего вопроса, спросил Виктор.
- Нет. То есть я ее нашел бы... я найду ее, просто пока не успел. Но... если у
тебя в жизни есть цель и ты идешь к ней, судьба обязательно делает шаг
навстречу. Ко мне в руки попали чертежи машины времени, которую
сконструировал Бруно...
- Подожди, - остановил Стаса Виктор. - Ты немного увлекся. Тебе нужно
взять тайм-аут. Бумаги могут быть древней фальшивкой или древней ошибкой.
- Ничего подобного, - улыбнулся Стас. - Смотри.
- Стас, ты слишком увлекся.
Егоров быстро вошел в чулан и подошел к загадочному агрегату. Виктор и
Вовка зашли следом. Стас раскрутил какое-то колесо, похожее на корабельный
штурвал, и вся конструкция пришла в движение. Он пододвинул старенький
табурет, встал на него и обернулся...
- Я сделал все в точности, как написано в бумагах. Я использовал те же
материалы... Смотрите. Все происходит между этими зеркалами. Они основные.
Вот это определяет время, - Стас показал на верхушку конструкции. - Когда
здесь создается...
Ножка табурета подломилась, и, взмахнув руками, словно крыльями, Стас
рухнул на единственное пустое пространство - между зеркалами. Вместо
грохота упавшего на пол тела последовала ярко-белая, ослепительно белая
вспышка. Когда Вовка и его отец открыли глаза, кроме сломанного табурета на
полу ничего не было. В это невозможно было поверить и не верить было глупо.
Удивительно, но Виктор почувствовал облегчение. То, чего он подсознательно
боялся, случилось. Это было невероятным, немыслимым, непостижимым и
вместе с тем абсолютно реальным.
- Ты представляешь, - сказал отец и повернулся к сыну. - У него
получилось. Это не он, это я сошел с ума.
В это время один из тонких веревочных тросов лопнул, и часть деревянной
конструкции обрушилась на пол деревенского чулана.
Егоров чувствовал, что у него сильно болят плечи, ягодицы, голень левой
ноги, поясница и брюшные мышцы. Как будто он вчера весь день работал на
каменоломне. Шею ломило так, что было больно повернуть голову, было
больно открыть глаза. Перевернувшись на спину, Стас посмотрел на ярко-
голубое небо с редкими белыми облачками и, превозмогая боль, попытался
сесть. У него кружилась голова. Сидя на траве, Стас осмотрелся. Он был на
небольшой поляне, заросшей высокой травой, окруженной со всех сторон
смешанным лесом. Голова была пуста, как скорлупа грецкого ореха. Через
несколько секунд появились первые отрывочные воспоминания.
"Деревенский дом... Вовка... Виктор... Почему деревенский дом? Причем тут
Вовка... он же должен быть в институте... Деревенский дом... Это мой дом! Я
купил его вместо дачи. А Вовка приехал с отцом, потому что я их сам
пригласил".
- Так, голова на месте... - пробурчал Стас, встав на четвереньки, потом на
ноги и распрямился, для равновесия вытянув руки в стороны. - А где же дом?
Где Вовка с Витькой?.. Машина!
Догадка появилась как молния, разорвавшая ночное небо. И гром был. Как
будто взорвался вагон динамита.
- Сработало... - медленно прошептал Стас, повернувшись на триста
шестьдесят градусов.
Он взревел, как будто в его ногу впилась бешенная собака, и, сорвав с головы
колпак, подбросил его в небо.
- Сра-бо-та-ло! У ме-ня по-лу-чи-лось! Получилось, - прошептал Стас, и его
ноги подкосились. - Получилось...
И тут с ним случилась истерика. Он упал на траву и, катаясь по ней,
вздрагивал от хохота. Он понимал, что смешного в произошедшем мало, но
остановиться не мог. Когда его силы иссякли, подступили слезы.
Егоров не мог вернуться назад. В записках Бруно говорилось о том, как
пройти сквозь время, но не было сказано ни слова о том, как вернуться обратно.
Сейчас это имело определяющее значение. Стас не мог вернуться в свое время.
Он помнил практически все чертежи и размеры, но даже если бы он здесь начал
собирать машину времени... В конце двадцатого века ему понадобилось
полгода, ящик инструментов и солидная сумма денег, потраченная главным
образом на зеркала. За зеркала во все времена приходится платить. Господи, как
глупо. Пройти сквозь время и не иметь шанса вернуться назад...
Стас поднялся на ноги и снова огляделся. Полотно окружающего пейзажа
было очень сильно похоже на то место, где стоял его старый домик в деревне.
- Перемещение во времени исключает перемещение в пространстве, - сам
себе сказал Стас. - Значит, я сейчас... Сколько же по прямой-то будет от
Москвы до деревеньки? Если до Садового кольца... километров пятнадцать-
двадцать. А может, и все двадцать пять... Через четыре-пять часов я смогу
увидеть, как выглядела Москва несколько веков назад.
Постепенно к Егорову возвращалось самообладание. Сориентировавшись на
местности, он выбрал направление и, прихрамывая на левую ногу, пошел в
сторону города. Как только он ушел с поляны и углубился в лес, ему в голову
пришла страшная мысль: он не знал, как глубоко во времени ему удалось
переместиться.
Путешествие в будущее Егоров считал невозможным. А рассказы о том, что
Джордано Бруно сумел переместить на несколько секунд в будущее глиняный
кувшин, Стас считал выдуманными. И не только он. "Невозможно попасть туда,
чего еще нет". С другой стороны, все бывает в первый раз. Но даже если
предположить, что он в прошлом, остается главный вопрос: на сколько далеко
он ушел в прошлое? Сто лет, триста, тысяча? А может быть, миллион? Все
может быть. Перемещение было спонтанным, четкие координаты времени
установлены не были. Все произошло случайно, и точка, в которую произошло
перемещение, тоже может быть случайной.
За лесом раскинулась широкая равнина. В правой ее части змейкой
извивалась неширокая речушка, через которую был перекинут мост. Стас
удивился, что местность не сильно изменилась. Разве что речушка здесь была
гораздо шире и, наверное, глубже. Возможно, это говорило о том, что он был в
не очень далеком прошлом. Но его деревня появилась в середине
девятнадцатого века, значит, с уверенностью можно было говорить, что он ушел
дальше, чем тысяча восемьсот пятидесятый год.
У моста Стас спустился к реке, напился воды, окунул голову. Поднявшись от
реки, он перешел ее по мосту и двинулся дальше по извилистой пыльной
дороге. Через полчаса мимо него проехала телега, запряженная серой в яблоках
лошаденкой. На телеге сидели четверо священников. Все они были одеты в
одинаковые черные одежды, на шее у каждого висело по массивному
серебряному кресту, на голове скуфья. Один из священников снял шапочку и
протер серой тряпицей вспотевшее гумнецо - гладко выстриженное место на
голове, наподобие проплешины. Егоров знал, что обычай носить гумнецо
сохранялся до начала восемнадцатого века. Временной барьер еще немного
отодвинулся.
Солнце поднялось в зенит, идти стало тяжелее. Егоров устал, его снова
начала мучить жажда. Он снял колпак, засунул его за пояс и взъерошил на
макушке волосы. Через полверсты Стас заметил трех мужичков, сидевших у
обочины дороги. По маленьким образам и медным крестам, висевшим на шеях,
было понятно, что это паломники, присевшие отдохнуть перед тем, как войти в
город. Одеты они были просто. Серые холщовые рубахи, такие же штаны,
темно-синие, сильно выцветшие скомканные накидки лежали рядом с
котомками. Бороды у всех были одинаково небольшие. Стас понял, что
поступил правильно, что с нового года перестал бриться...
...Москва была деревянным городом, за исключением нескольких каменных
домов, монастырей и храмов. При каждом доме были большой сад и
просторный двор, из-за чего размеры города казались гораздо большими, чем
были на самом деле. К концу шестнадцатого века по велению Ивана Грозного
было проведено нечто вроде переписи населения, после которой считалось, что
в Москве живет более ста тысяч мужчин.
На краю города растянулись длинные улицы, на которых жили кузнецы и
ремесленники, работавшие с огнем. Их дома обязательно разделялись друг от
друга лугом или полем. Возле города расположились слободы, где царь
Василий выстроил для своих телохранителей новый город. Сделал он это
потому что пить мед и пиво горожанам можно было всего лишь несколько дней
в году, но своим телохранителям царь даровал полную свободу питья. И чтобы
не вовлекать горожан в соблазны, телохранители были как бы ограждены от
общения с ними. Сейчас же по городу бродило очень много хмельных людей.
Кругом было веселье. Стас понял, что попал на праздник. Для него было важно
знать, какой, по нему он мог попытаться определить хотя бы число. В городе
Егоров старался вести себя крайне осторожно. Он знал, что здесь было много
шпионов, и неловкое или странное поведение человека могло навлечь на него
подозрение. По этой же причине Стас не пошел к Кремлю, а просто бродил по
улицам, нарезая по городу круги.
На улицах было полно грязи, очевидно, недавно прошел сильный дождь.
Деревянные настилы - мостки - на окраине попадались очень редко. Ближе к
центру улицы полностью ушли под бревенчатые настилы.
Навстречу Егорову выехало с десяток конных всадников. "Что им может
показаться во мне странным, чужим?" - подумал Стас. Под всадниками были
маленькие неподкованные лошади с легкой уздой и седлами,
приспособленными для свободной стрельбы во все стороны. Сидя на лошадях,
всадники сильно подтягивали ноги, и поэтому даже несильный удар копья или
стрелы мог выбить их из седла. Шпор Стас ни у кого не заметил, лошадью
управляли при помощи плетки, которая висела на мизинце правой руки. Один
из всадников недоверчиво посмотрел на рубаху Егорова, но, ничего не сказав,
отвернулся и поехал дальше своей дорогой.
День катился к вечеру, а город все гудел, как пчелиный улей. Атмосфера
всеобщего веселья и радости витала в воздухе. Когда позже Егоров вспоминал
свои ощущения от первых часов после перемещения, он отметил, что
чувствовал себя школьником, который написал контрольную и теперь, заглянув
в ответы, жадно сверяет их со своими догадками.
Одежда и обувь у всех, кто встретился Егорову, была не пестрой, но
разнообразной. Перед глазами Стаса мелькали башмаки и лапти, чоботы -
полусапожки с остроконечными носами, поднятыми кверху, сапоги, четыги из
телячьей или конской кожи. В верхней одежде тоже было много различий.
Богатые мужчины носили шелковое платье, длинные кафтаны с узкими
рукавами, с узелками на груди на правой стороне, дорогой пояс, сафьяновые
сапоги с короткими голенищами, прошитые золотом или серебром, украшенные
галунами и жемчугом. При сапогах носили чулки шерстяные и шелковые. На
голове у них были маленькие шапочки - тафьи, прикрывавшие только маковку.
Их расшивали шелком и золотом, унизывали жемчугом. Колпаки для богатых
шили из атласа, чаще белого цвета, к краю пристегивали околышек, унизанный
жемчугом или жемчужными пуговицами. Часто встречалась четырехугольная
шапка с меховым околышем из черной лисицы, соболя или бобра.
Те, кто попроще, ремесленники и мастеровые, носили рубахи с разрезанным
воротом, подпоясанные шнурком. Рубаха шилась из холста и имела длину до
колен. На груди и спине был подоплек, вышитый красными нитками и шелком.
Под пазухой нашивали синие и красные ластовки, украшенные яркой
вышивкой. Обувь простолюдина - лапти, башмаки из прутьев и лозы, подошвы
из кожи, подвязанные ремнями, обмотанными вокруг ноги.
Женщины были одеты в длинные платья. Из украшений на груди висели
монисты, ожерелья, золотые цепи. На пальцах - кольца и перстни. Вот прошла
статная горожанка, одетая в опашень - длинную одежду с частыми пуговками
сверху донизу. Шилась она из сукна красных цветов, рукава были длинной до
пят, ниже плеча проймы, сквозь которые проходили руки. Остальная часть
рукава, из-под которой выглядывали накапки летника и запястья рубашки,
шитые золотом, свисала. Посадские женщины ходили в сапогах до колен,
дворянки носили башмаки и чоботы, бедные - лапти. Цвет обуви в основном
был ярким. Пуговицы у богатых были золотые, а у бедных - оловянные.
Головные уборы были расшитый золотом и жемчугом.
Стрижки у мужчин, как правило, были короткие, женщины заплетали волосы
в косы.
Минут через сорок Стас вышел к ярмарочной площади. Ряженые пели и лихо
отплясывали, пытаясь завлечь зрителей, лавочники предлагали напитки и
сладости, цветастые платки и баранки. Народ гулял и веселился. Ощущения
Стаса были схожи с ощущениями ребенка, которого первый раз привели в цирк
и показали слонов, клоунов, дрессированных тигров. Обилие красок, звуков и
запахов кружило голову. Стас бесцельно ходил по площади, подходя то к
ряженым, то к отплясывающему дрессированному медведю. А вокруг смеялись
и пели люди, кричали зазывалы.
Наступив ногой на что-то мягкое, Стас оступился и чуть было не упал. Чем-
то мягким оказался парчовый кошель темно-красного цвета, перетянутый
кожаным шнурком. Стас нагнулся и поднял его. На боках кошеля золотой
нитью было вышито две буквы "М" - по одной с каждой стороны - с
размашистыми, воздушными завитками. Помяв кошель в руках и несколько раз
оглянувшись в слабой надежде, что потерявший его где-то рядом, Стас развязал
кожаный шнурок и заглянул в него. В кошеле лежало с десяток медных монет,
четыре золотых и пять серебряных. Серебряные монеты были чуть овальными и
имели на одной стороне розу, а на другой - надпись. Историк без труда признал
монету московской чеканки, которая называлась просто: деньга. В животе у
Стаса что-то заурчало, забулькало, донесшийся из-за спины запах пирогов с
капустой схватил за горло. Стас спрятал кошель за пазуху, обернулся и увидел
рядом с собой торговку. На ее лотке горкой лежали пирожки и кулебяки и так
вкусно пахли, что глаза Стаса сказали сами за себя.
- Пирожки! Кулебяки! - звонко сказала торговка, тетка средних лет с
пышной грудью и здоровым румянцем на щеках. - Хорошие пирожки! С
капустой, с яйцами! Бери, милок, не пожалеешь!
- Пять, - сказал Стас и сглотнул слюну.
Не спросив даже, сколько стоит пирожок, Стас практически за один прием
прожевал и проглотил его.
- Чего пять, - улыбнулась торговка, глядя, как голодный человек
расправился с пирожком, - бери десять. Вон аппетит у тебя какой добрый.
В ответ Егоров лишь поднял брови.
- Ты вроде как не на Москве живешь...- сказала торговка, осмотрев узоры на
рубахе Стаса, пока он в два укуса уничтожил второй, а затем третий пирожки с
капустой. - Издалека, поди, пришел.
- У-гу, - не переставая жевать, промычал Стас и в подтверждение своих слов
мотнул головой, словно лошадь.
- Я и смотрю, одет ты совсем просто. Да и по лицу видать, устал сильно,
пока дошел.
- Да, - сказал Стас и отправил в рот остатки четвертого пирожка. -
Далековато.
- Квасу бы тебе сейчас, - улыбнулась торговка.
- Хорошо бы, - прожевав, согласился Стас. - Только его еще поискать надо.
- Не надо. Он тебя сейчас сам найдет.
Тетка обернулась и, отыскав кого-то в толпе, подняла вверх руку и зычно
крикнула, на мгновение перекрыв шум ярмарки.
- Митька! А ну, иди сюда!
Стас дожевал очередной пирожок и, глубоко вздохнув, перевел дух. Жить
стало веселей. Из толпы вынырнул мальчишка лет двенадцати с плетеным
коробом за спиной.
- Ну-ка налей-ка квасу с хреном. Остался еще?
- Конечно, - бодро ответил мальчуган, проворно скидывая с плеч короб. -
Только из погреба. Холодный.
Не прошло и десяти секунд, как Стас прильнул губами к глиняной кружке и
мутный серо-коричневый напиток устремился в его чрево.
- Уф, - сказал Стас, осушив кружку кваса, и, закрыв глаза, глубоко вздохнул.
- Сколько я уже съел-то?
- Пять, милок. Бери еще.
- Ну давай еще пару. Стас запустил руку за пазуху, достал из кошелька
серебряную монету отдал ее торговке.
- Много даешь-то, - сказала торговка. - Может, помельче есть?
- Нет, мельче нет, - сказал Стас и, откусив пол пирожка с капустой, начал
его жевать.
Он солгал. В кошельке были медные монеты, но Егоров специально дал
серебряную. Сколько стоят в этом году пирожки с капустой и квас с хреном, он
не знал, а незнание таких мелочей... И без этого каждый третий прохожий
косился на него если не настороженно, то с любопытством.
- Сдать мне тебе нечем... - сказала торговка. - Возьми еще пирожков. Давай
я тебе в платок заверну. Путь-то у тебя неблизкий. И квасу возьми кувшин.
Митька, у тебя есть пустой кувшин?
- Есть, - с готовностью ответил мальчонка.
Не успел Стас опомниться, как Митька, отмерив кваса, протянул ему
кувшин, а торговка отдала узелок с пирожками.
- А... ему еще за квас заплатить надо... - неуверенно сказал Стас и показал на
мальчика.
- Это мой сын, - улыбнулась торговка.
Через минуту Стас, сытый и довольный, снова не спеша бродил по
ярмарочной площади. Чувство растерянности и испуга, появившееся в первые
часы после перемещения, улетучилось. Он начал привыкать к окружающему его
миру.
А праздник все гудел на разные голоса, зазывал и вкусно пах нехитрой
снедью. От ярмарочной площади вниз к реке вела узкая улочка. У реки
слышались лихие молодецкие крики и женский смех. Раздался свист. Часть
народа с ярмарки двинулась к реке. Стас, повинуясь общему движению, не
спеша шел вниз по улице. Он уже догадался о том, что ему предстояло увидеть.
По старинному обычаю, мужчины и молодые парни в праздничные дни
собирались на кулачный бой, который было принято устраивать на просторном
месте, чтобы как можно больше народу могло его увидеть. Еще издали Стас
заметил пристань с тянувшимися от нее по левой стороне дороги рядами
амбаров. Метрах в тридцати правее пристани уже собралась большая толпа. Она
стояла полумесяцем, наползая на подножие холма, до середины которого
опускалась улица. Со стороны пристани стояли шесть крепких мужиков,
раздетых по пояс, и разминались, шевеля лопатками, размахивая руками и
наклоняя головы в разные стороны. Еще два высоких и крепких молодца
стаскивали через головы рубахи. Крики одобрения со стороны зрителей
говорили о том, что бойцы были многим известны. Стас вспомнил сказ про
купца Калашникова и, улыбнувшись, сделал два глотка из кувшина.
Еще спускаясь к реке, правее от импровизированного ринга Егоров
заприметил огромный камень и решил на нем расположиться. За жаркий день
валун успел нагреться, и Стас удобно на нем устроился. Вниз по дороге шли два
десятка воинов. Двое, что шли первыми, были одеты побогаче и на поясах у них
висели сабли. Один из них был, очевидно, знатного рода, так как был в панцире
и наручнях. Он не был похож на десятника, скорее был сотником. Десять
других были вооружены луком со стрелами и кистенями, остальные восемь -
копьями. На поясе у каждого висел длинный нож с ручкой, глубоко уходившей
в ножны. Служивые прошли совсем близко от Егорова, и на какой-то момент
ему показалось, что сотника он знает. Несомненно, его лицо Стасу было
знакомо. Наверное, забавно называть своим знакомым человека, жившего лет за
триста пятьдесят до твоего рождения. А может, и больше. Хотя самому уйти на
четыреста лет в прошлое ничуть не менее забавно. Время! Вот где подсказка!
Сотник похож на Луиджи, того монаха, что помог им в Италии. Вот только
усы... У Луиджи не было усов. Да какая разница. Почему итальянцу не быть
похожим на русского и русскому - на итальянца?! Разве мало было иноземцев
на Руси. Тем более итальянцев. Еще неизвестно, кем были предки у того
итальянского монаха. Решив не ломать голову, Стас развязал узелок, взял уже
остывший пирожок и откусил от него. Внизу воины разбрелись и смешались с
толпой зрителей. Полумесяц давно стал кругом.
Представление началось. Сначала сошлись два молодца богатырского вида.
Судя по всему, им было лет по двадцать, но телосложение... не хотел бы Стас
встретиться с кем-нибудь из них в темном переулке. Щедро осыпая друг друга
ударами, бойцы перемещались - то приближались к пристани, то отдалялись от
нее. Вдруг один из молодцов раскинул руки и упал навзничь. К нему тут же
подбежали мужики, оттащили в сторону, а еще один окатил его водой из ведра.
Упавший зашевелился и, перевернувшись набок, сел. Зрители отметили его
проигрыш звонким смехом.
Один из воинов, лет сорока пяти, передав копье соседу, начал раздеваться,
очевидно, решив попробовать свои силы. Победитель терпеливо ждал, отпуская
шутки в адрес служивого, толпа посмеивалась над ним. Раздевшись, ратник
вошел в круг и встал напротив молодца. C минуту они стояли, сжав кулаки и не
решаясь схватиться, после чего все же сошлись и обменялись парой ударов. Тут
служивый изловчился и от души саданул противника по скуле. Молодец
оторвался от земли и, пролетев пару метров, упал замертво. Снова выбежали
четыре человека и оттащили в сторону бездыханное тело. Толпа разочарованно
загудела, замахала руками. Служивый молча начал одеваться. А на середину
круга вышли шесть человек и, разделившись трое на трое, встали друг против
друга. Раздался свист. Первую минуту дрались по правилам, норовя зацепить
противника не по носу, так по уху или в грудь садануть, так, чтобы с ног долой.
Но вскоре началась обычная свалка. Дерущиеся лупили друг друга руками и
ногами, не разбирая, в голову попал или в живот.
После кулачного боя на середину круга выкатили бочку браги. Сначала по
хмельному ковшу получили те, кто дрался, а потом и каждый желающий. И
завертелось у реки веселье, заплясались пляски, и те, кто полчаса назад норовил
разбить нос другому, уже в обнимку поднимались от реки, пошатываясь от
браги, ударившей в голову.
Солнце почти коснулось горизонта. Улицы города заметно опустели, хотя
шум праздника еще слышался то там, то здесь, словно не хотел заканчиваться с
исходом дня. Медленно переставляя уставшие ноги, Стас бродил по
опустевшим улицам. Уже час он искал место для ночлега и не мог найти что-
нибудь подходящее. А найти было необходимо. Расхаживать по городу ночью
было опасно.
С наступлением сумерек практически все улицы Москвы запирались на ночь
положенным поперек бревном и охранялись сторожами. Если сторожа ловили
позднего прохожего, его непременно сначала грабили, а потом избивали или
сажали в тюрьму. Исключение делали только людям именитым или известным.
Этих провожали до дома. Стасу нечего было терять, кроме чужого кошелька, но
и получить тумаков ему тоже не очень хотелось. К тому же кошелек был
приметным. Если бы обвинили в воровстве, то оправдаться было бы непросто.
Стас предполагал, что в этом веке воровство каралось смертью только когда оно
было совершено с целью разбоя, но легче от этого не становилось. Чтобы узнать
правду, подозреваемому обычно палкой разбивали пятки, давали несколько
дней отдохнуть, а пяткам распухнуть, после чего экзекуция повторялась. Если
вина была доказана, то преступника вешали.
В этих невеселых размышлениях Стас дошел до места, где улица упиралась в
большой двухэтажный деревянный дом, который назывался хоромы, с резными
наличниками, дубовыми воротами и флюгером в виде петуха на крыше.
Направо и налево уходили новые улицы, а перед Егоровым на огромных
воротах красовался витиеватый вензель в виде буквы <М>. Это было
фантастическое везение. Стас не надеялся, что его осыпят благодарностью, но
пустить переночевать на сеновале могли запросто. Судя по дому, человек в нем
жил знатный. Да и накормили бы - не убыло. От пирожков остались только
воспоминания, а квас в кувшине плескался уже на самом дне.
Стас несколько раз ударил кулаком в тяжелые ворота. Дубовые доски
отозвались глухим басом. Стас оглянулся. Улица была пуста. Когда он повернул
голову обратно, в проеме открытой в воротах калитки стоял огромный
бородатый мужик с выпущенной поверх штанов рубахой. От неожиданности
Стас вздрогнул и замер с приоткрытым ртом. Взгляд у мужика был недобрым.
Стас растерянно молчал.
- Чего надо? - спросил бородатый голосом, похожим на тот звук, что издали
ворота, когда в них постучал Стас.
Поздний гость молчал.
- Чего надо, говорю?
Правая рука у бородача и плечо скрывались за косяком калитки. Что было за
воротами, Стас не мог видеть, но по выражению глаз и слабому деревянному
стуку он понял, что здоровяк нащупал заранее приготовленное дубье.
- Я... мимо проходил... - неуверенно начал Стас.
- Ну и иди куды шел.
- Буковка у вас на воротах приметная, - Стас взял себя в руки. - Я на
ярмарке такую же нашел.
Он запустил руку за пазуху и достал кошелек. Здоровяк настороженно следил
за движениями позднего гостя, и предъявленный кошелек нисколько не смягчил
его взгляда.
- Спроси, может... хозяин потерял... - сказал Стас и, держа кошелек на
вытянутой руке, сделал шаг к бородачу. - Там монетки остались. Я, правда, взял
одну...
Бородач еще раз смерил Стаса оценивающим взглядом, не выходя за калитку,
протянул к кошельку руку, взял его и, исчезнув во дворе, закрыл калитку. За
воротами послышались голоса, стало ясно, что бородач не один встречал
позднего гостя. Егоров снова оглянулся. Улица, как и прежде, была пуста. Шум
праздника стих, на небе высыпали первые звезды. Стас допил квас, подбросил
вверх пустой кувшин, и, прежде чем поймал его, тот несколько раз
перевернулся в воздухе. Тем временем бородач поднялся в сени. Ему навстречу
из избы вышел Малышев. Прикрыв за собой дверь, он тихо, чтобы не тревожить
домашних, спросил Семена:
- Что там?
- Чудак какой-то пришел, - ответил Семен и протянул хозяину кошель. -
Спрашивает, не твоя ли вещица.
Малышев взял в руки кошель.
- А почему чудак?
- Посмотрел бы на него - не спрашивал, - улыбнулся Семен. - Одет чудно,
лапти того гляди расползутся. В руках кувшин. Я, было, подумал, что в
кувшине брага, да он вроде не пьяный.
- А чего говорит-то?
- Ничего... - растерялся Семен. - Передал кошель да сказал: спроси, может,
хозяин потерял. Буковка на воротах, говорит, такая же.
Малышев развязал кожаный шнурок и, встряхнув кошель, высыпал на
широкую ладонь горсть монет. На несколько секунд он задумался, а Семену
показалось, что хозяин даже не удивился.
- Он один пришел? - спросил Малышев.
- Вроде один.
- Зови в дом. Негоже человека на улице держать, когда он тебе столько денег
вернул. Да и ночь на дворе. Сторожа застигнут - покалечат.
Семен вздохнул, пожал плечами и, покачивая головой, вышел из сеней на
улицу. Там его ждали Иван, он вместе с Семеном помогал Малышеву по
хозяйству и торговому делу, и конюх Игнат. В руках у Ивана был добрый
березовый кол, а Игнат крепко сжимал вилы. Не принято было в Москве по
ночам в гости ходить.
- Чего он? - тихо спросил Иван.
- Говорит, зови.
- Раз говорит, значит, зови, - вздохнул Иван. Ему тоже не нравилась затея
хозяина.
Калитка отворилась, и Егоров вошел в нее. Даже в сумерках он смог оценить
огромные размеры двора. С правой стороны возвышалась громадина дома, с
левой тянулись амбары, а прямо по ходу был сеновал со скотным двором.
- Проходи в дом, - вполне приветливо сказал Семен. - Иван проводит.
- Пошли, - сказал Иван и отдал свой березовый кол Игнату, который все еще
недоверчиво смотрел на гостя.
Стас улыбнулся и отдал Игнату кувшин. Тот переложил березовый кол с
руки на руку, взял кувшин, кол выскользнул у него из рук, он попытался его
поймать и чуть не выронил кувшин. Стас сильно устал за этот длинный день, но
от неловкости конюха еле сдержался, чтобы не расхохотаться.
Гостя провели через сени, в которых лежали рогожи, и открыли перед ним
дверь избы. Чтобы войти в нее, Егорову пришлось нагнуться.
Изба была правильной квадратной формы девять на девять метров в шесть
окон со слюдой вместо стекол. Потолки, как показалось Стасу, были низковаты.
Посреди избы с голыми стенами стояла огромная русская печь, украшенная
изразцами. Вдоль левой стены стояли сундуки и дубовые лавки, приделанные к
ней намертво. Лавки были застланы нарядными полавочниками - покрывалами,
состоявшими из двух частей одна короче другой. Длинная застилала лавку,
другая закрывала пространство под ней. Пол застлан цветастыми половиками,
посреди комнаты стоял большой дубовый стол, покрытый скатертью, с
ножками, украшенными резьбой. На столе стояли два светильника с
конопляным маслом, их светом и освещалась изба. С двух сторон от стола были
широкие лавки, также застланные полавочниками.
За столом сидел рослый крепкий мужик лет сорока пяти, очевидно, он и был
хозяином дома. Стас осмотрелся в избе, нашел образа и трижды перекрестился,
еле слышно бормоча: "Господи, помилуй", после чего поздоровался с хозяином.
- Проходи, чего же у порога стоять, - сказал Малышев, поднимаясь из-за
стола.
- Спасибо, - сказал Стас и сделал несколько шагов к хозяину дома.
Егоров осмотрелся и на удивление не заметил безделиц, которыми обычно
украшались дома богатых людей: серебряные яблоки, костяной город с
башнями...
- Малышев меня зовут, - как показалось Егорову, со значением сказал
хозяин кошеля. - Слыхал, наверное?
- Нет, - Стас отрицательно покачал головой.
- Да быть такого не может, - улыбнулся Малышев. - Фрол Емельянович...
Меня вся Москва знает. И во Пскове, и в Новгороде...
- Я нездешний.
- Как же ты меня нашел?
- Не искал я тебя. Случайно к дому вышел. Гляжу, буковка на воротах та же,
что и на кошеле, и узоры... Я, правда, взял одну деньгу. Очень есть хотелось. Ты
уж не гневайся.
- Ты мог больше взять, но не взял.
- Мне не нужно было больше. Я просто хотел есть.
- Бьюсь об заклад, что ты и сейчас голодный, - улыбнулся Малышев и,
обернувшись, крикнул куда-то за спину: - Варенька, собери на стол, голубушка.
А ты проходи к столу-то. Садись.
Стас подошел к дубовому столу с левой стороны и, перемахнув через лавку,
сел. Хозяин тоже сел, продолжая следить за гостем пытливым взглядом. Иван
передвинул лукошко, лежавшее на приступке, пристроился у печи.
- Как звать-то тебя?
- Станислав.
- Станислав? - удивился Малышев. - Литвин?
- Нет. Русский.
- Имя больно странное для русского.
- Так уж назвали, - ответил Стас.
Он достал очки, протер круглые стекла отворотом рубахи и нацепил их на
чуть оттопыренные уши. Дверь в избу отворилась. Малышев и Стас
повернулись и увидели вошедшего в избу Семена. Тот остановился на
мгновение у порога, но тут же закрыл за собой дверь и сел на приступок у печи,
рядом с Иваном.
- Откуда же будешь? - спросил Малышев, повернувшись к Стасу.
- Издалека.
Из кухни вышла женщина лет тридцати пяти, румяная, как принято говорить
в таких случаях, <в теле>. На ней был летник, надетый поверх рубахи, с
рукавами накапками, голова обвязана платком.
- Здравствуй, хозяюшка, - поздоровался Стас, поднявшись с лавки.
- Здравствуй, - тихо ответила Варвара Егоровна.
На какое-то мгновение Стасу показалось, что ее глаза чем-то опечалены. Он
сел и снова перевел взгляд на хозяина дома. Варвара Егоровна без суеты, но
очень быстро выставила на стол миску пареной репы, жаровню с жареной
рыбой, крынку молока, чугунок пшенной каши и полкраюхи хлеба.
- Может, бражки тебе поднести? - спросил Мартынов.
- Не откажусь, - соврал Стас.
Выпить браги ему сейчас хотелось меньше всего, но отказываться было
нельзя. "Какой же русский весел без питья".
Варвара Егоровна поставила перед гостем неглубокую медную тарель,
медный кубок, положила деревянную ложку. Стас в нерешительности осмотрел
еду. У него совершенно вылетело из головы, как было принято в старину
приступать к трапезе в гостях.
- Чего сидишь-то? - спросил Малышев, наливая в стакан брагу. - Ешь. Я-то
ужо не буду. Мы уж спать ложились.
Стас залпом осушил кубок, утер губы тыльной стороной ладони, пододвинул
к себе жаровню, и, зацепив деревянной лопаткой, лежавшей в ней, большой
кусок жареного карпа, положил в свою миску.
- В Москву-то зачем пришел? Своих ищешь или дело какое?
- Нет у меня никого в Москве, - ответил Стас, пережевывая рыбу, и покачал
головой. - И дела никакого нет. Слышал много про Москву, а ни разу не был. А
тут так получилось, рядом оказался. Дай, думаю, зайду, хоть глазком взгляну.
Может, повезет, государя увижу.
- А что получилось-то? - как бы между прочим спросил Малышев.
Стас молча протянул руку к крынке с брагой и налил себе полстакана.
Малышев не стал настаивать на ответе.
- Стекла у тебя... для глаз... из Венеции? Бывал там, что ли?
- Нет. Не довелось. Подарок, - быстро сориентировался Стас. - За службу.
- У кого же раньше служил?
Стас выпил брагу, поставил стакан на стол и посмотрел на Малышева.
- Прости, Фрол Емельянович, но не спрашивай, пожалуйста. Если можешь -
поверь слову. Не беглый, не вор. Так что беды не жди. Пришел издалека.
Накормил - спасибо тебе. Если переночевать оставишь, соломки бросишь - еще
раз спасибо. А боле не спрашивай. Мог бы, сам все рассказал.
- Ну... не спрашивай так не спрашивай. Счету, письму обучен? - вдруг
спросил Малышев.
- Обучен, - не понимая смысла заданного вопроса, ответил Стас, и, не
показав удивления, продолжил ужин.
Ему вдруг почудилось, что Малышев что-то задумал. И задумал не сию
минуту. Эта мысль его давно беспокоила.
- Как, к примеру, считать стал бы, если б много товару было? - спросил
Малышев.
- Как и все, - ответил Стас и отодвинул миску. - Десятками. Если много, то
по сорока, совсем много по девяносто. Али уж по тыщи.
- А немец, например, как считал бы али швед?
- Эти сотнями считают. А к чему ты спросил?
- Так. Мыслишка появилась, - уклончиво ответил Малышев. - Я гляжу, ты
поел... Спать на сеновале будешь, вон Семен проводит. А поутру уходить не
спеши. Иван, скажи Игнашке, поутру пусть не запрягает, на мельницу позже
поедем.
Иван кивнул головой, не спеша поднялся с приступка и вышел из избы.
- Спасибо, хозяин, за хлеб-соль.
Стас встал из-за стола и трижды перекрестился на образа.
- Семен, проводишь Станислава, покажешь, - сказал Малышев, сделав
ударение в имени на <и>.
- У-гу, - сказал Семен и так же, как Иван, не спеша поднялся с приступка. -
Пошли.
На улице было темно, белые точки звезд, словно россыпь пшена выступили
на небе. Воздух был прохладен и свеж, сверчки пели свою песню. Семен
проводил гостя на сеновал и показал, где тот будет спать. Стас поблагодарил
его и забрался по приставной лестнице на сушилы. Наверху головокружительно
пахло свежим сеном. Оно было настолько мягким, что когда Стас лег на спину и
раскинул руки, единственное, о чем он успел подумать, это: <Господи, как же я
сегодня устал>. Через секунду Стас провалился в глубокий и спокойный сон.
Этой ночью ему ничего не приснилось.
Утром Стас проснулся от того, что кто-то тормошил его за плечо. Открыв
глаза, он увидел перед собой белобрысого голубоглазого мальчика лет
двенадцати. Стас смотрел на него, неподвижно лежа на спине, раскинув руки в
разные стороны. Вокруг, как и вчера, волшебно пахло свежим сеном.
- Тебя зовут Станислав? - спросил мальчик, так же, как и отец, делая
ударение на букве "и".
- Точно, - ответил Стас и, подняв брови, чуть улыбнулся. - А тебя Прошка?
- Да-а... - улыбнулся мальчик. - А откуда ты знаешь?
- Я все знаю, - сказал Стас и сел, чуть подтянув к себе ноги.
Вчера, когда он выходил из избы, Малышев сказал жене, чтобы Прошка
утром оставался дома, иначе он его выпорет. Несложно было догадаться, что
Прошка - это сын.
- Это тебе, - сказал Прошка, достав из-за спины крынку с молоком и
большой кусок черного хлеба. - Отец сказал, чтобы, когда ты поешь, я
проводил тебя на пристань.
- Зачем? - спросил Стас и откусил от куска хлеба.
Прошка пожал плечами.
- Не знаю. Сказал отнести поесть и отвести.
- У вас возле пристани амбары? - Стас припал к крынке и сделал несколько
глотков.
- Да.
- А ты отцу не помогаешь?
- Помогаю иногда. Когда он просит.
- А сам что же? Не догадываешься.
- Когда не просит, можно леща получить.
- Тоже верно, - согласился Стас и снова припал к крынке.
- А у тебя правда стекла есть, чтобы лучше видеть? - спросил Прошка.
- Откуда знаешь?
- Семен рассказывал, когда рыбу удили, что вчера видел у тебя эти стекла.
- Так ты уже и на рыбалку сходил? - удивился Стас. - Когда же успел?
- На зорьке, - улыбнулся мальчик.
- На зорьке? Молодец. А я вот никак не могу себя заставить рано вставать.
- Семен поможет, - с легкой обидой сказал Прошка. - Водицей из черпака.
Ну ты стекла-то покажешь?
Стас достал очки и протянул их мальчику.
- На. Только осторожно, не сломай. Мне без них туго будет.
Прошка заулыбался и, повертев очки в руках, нацепил их себе на нос. Стас
посмотрел на него и тоже улыбнулся.
- Чего же тут лучше... Вообще ничего не видать, - разочарованно сказал
Прошка и снял очки. - А говорили, стоят дюже дорого...
- Лучше видно тем, у кого зрение плохое. А у тебя оно хорошее. Так что тебе
эти стекла не нужны.
- Так если с хорошим не видать, с плохим и подавно...
- Давай меняться. - Стас сделал большой глоток и допил молоко. - Я тебе
крынку, а ты мне мои стеклышки.
Прошка протянул Стасу очки и забрал крынку.
- Пошли, отец ждет.
Мальчуган ловко спустился с сеновала и выбежал во двор. Стас спускался не
спеша, всякий раз с трудом нащупывая ступень круто поставленной лестницы.
Когда он вышел из-под навеса, солнце ослепило его. Прикрываясь рукой,
Егоров неторопливо прошел через двор. Кроме конюха, того самого, что вчера с
трудом удержал в руках крынку, вилы и березовый кол, во дворе никого не
было. Игнашка стоял возле лошади, затягивая хомут. Стас неспешно прошел
мимо телеги, похлопал по крупу лошади и остановился. Конюх недоверчиво
посмотрел на вчерашнего ночного гостя, подтянул хомут. Только сейчас Стас
смог разглядеть его лучше.
Игнат был невысоким щуплым молодцом лет двадцати пяти, может, чуть
меньше. Одет был в темно-коричневые штаны, серую рубаху, скудно расшитую
у ворота красными узорами, на ногах лапти, на голове шапка.
- Тебя Игнат зовут? - спросил Стас.
- Игнат, - все еще недоверчиво ответил конюх. - А ты Станислав?
- Станислав. На мельницу собираешься?
- А ты откуда знаешь? - больше испугался, нежели удивился Игнат.
- Я все знаю, - Стас постарался сделать многозначительное лицо. - Поначалу
утром собирались, но потом Фрол Емельянович передумал.
Игнашка растерялся пуще прежнего и, силясь понять, откуда странный гость
мог знать, куда хозяин собирался ехать и когда, смотрел на Стаса, чуть
приоткрыв рот, тем более что тот встал, когда петухи уже часов пять как
пропели.
Из дома выбежал Прошка, подбежал к Стасу и дернул его за рукав.
- Пошли. А то батя ругаться будет.
Стас пошел к калитке следом за сыном купца, а Игнат все стоял и смотрел
ему вслед...