День был совершенно обычным, не солнечным, не пасмурным, летним днем. 
Он как всегда начался, и закончился бы тоже как всегда, если бы не дед. Дед 
умирал. Любимый, единственный человек из всех человеков. Таких больше нет! 
И не будет!
	А кто о нем знает? Кто вообще его помнит из тех, кто когда-то знал?! Жил 
человек и... И скоро его не станет. Семья последнюю неделю почти безвылазно 
проводила в больнице, с ним всегда был кто-то рядом. Время от времени 
заходили друзья, из тех, кто на всю жизнь. Казалось бы, такое прошлое... 
Страна обязана ему сотнями тысяч жизней своих граждан. А может все так и 
должно быть? У деда была такая работа, чтобы никто о нем не знал.
	Но сегодня он понял, что этот день последний. Выгнав из палаты всех 
"ревунов", дед остался с внуком. С человеком, в которого верил. Верил, как в 
себя. Алёшка оправдал доверие деда и вырос достойным продолжателем его 
фамилии.
-- Всё, Алёшка, время пришло.
-- Перестань дед. Какое время?
-- То самое. Всю жизнь боялся смерти, а сейчас... Не боюсь. Ты ведь знаешь, 
я не сильно верю в загробную жизнь, но... Такой закон природы. Нет, я, конечно, 
еще бы пожил лет эдак триста. Но дело не в этом. У меня к тебе есть просьба. 
Вот возьми. 
-- Что это?
-- Завещание. По нему я отдаю тебе почти все так называемые 
художественные ценности, которые есть у меня. 
-- Но дед...
-- Ох, Алёшка, вот что я в тебе не люблю, так нетерпеливость! Дай 
договорить. Времени-то осталось, быть может, всего чуть-чуть. 
-- Извини.
	Дед замолчал. Ему было трудно вспоминать прошлое. Нет, не всё, а только 
то, которое он собирался просить Алёшку исправить. 
-- В общем, с тридцать седьмого года я подписал много бумаг. Кого-то 
посадили, кого-то расстреляли. Это мой крест, и я за всё отвечу. Наверное, уже 
скоро. Я не оправдываюсь перед тобой. Нет. Конечно, я виноват. Хотя мои 
подписи ничего не меняли. И без них бы обошлись. Но с моей закорючкой всё 
выглядело гораздо авторитетней. Я всё время занимался внешней разведкой. 
Там были мои интересы, моя жизнь. А эти бумаги проходили как 
дополнительные связи подследственных с иностранными разведками. Конечно, 
за отказ могли бы и меня, но не этого я боялся. Я делал дело, которое, кроме 
меня, не сделал бы никто. Вся страна сидела в тюрьме. Конструктора на зоне 
делали самолёты и оружие, ученые открытия. Вот только разведкой заниматься, 
сидя за колючей проволокой, не разрешали. И так сказать, чтобы смягчить наши 
переживания и еще сильнее повязать с собой, следователи делились личными 
вещами, не конфискованными, но изъятыми у подследственных. Картинки, 
цепочки, вазочки... Ну ты был в кладовке, всё сам видел. Там им и место. Не на 
стенку же вешать. Вот список. Чьё кого, и кто где сейчас живёт. Отдай им. Сам 
я не смог бы. Отомстили бы "конторщики" и вам, и мне. А теперь я уже не их. Я 
думаю, тебя не тронут. Если что, звони генералу Вутько, он выручит. А чтобы 
совсем гладко получилось, постарайся всё за один день сделать.
-- Хорошо дед. Я сделаю. 
-- Спасибо, Алешка. Детей просить, передерутся, не дай бог. Чего в грех 
вводить. Всё-таки в тех картинках деньги не малые. Ну, ступай. И крикни 
доктора. Что-то сердце давит. 




	Утром дед умер. Хоронить генерала Руденко пришли не только сослуживцы 
из ГРУ, но даже некоторые партийные руководители. В 78-ом году холодная 
война была в самом разгаре, поэтому по центральному телевидению о смерти 
генерала не объявили. Хотя, конечно, и могли. Из уважения к человеку, который 
дважды не дал разгореться новой войне в юго-восточной Азии. Гроб опускали 
под оружейный салют.
	На следующий день с утра Алёшка принялся выполнять последнюю волю 
деда. Набив до отказа свою "копейку" разного рода ценностями, он начал с 
хирурга Пешкина. В 37-м Пешкин делал операцию какому-то родственнику из 
партийных деятелей тех времён, после чего положение больного осложнилось. 
При подобных операциях  это случается в семи случаях из десяти. Но в то время 
в этом углядели вредительство. Хирургу дали "червончик" без права переписки, 
с конфискацией. 
	Держа в руках картину, обернутую газетой, Алёшка позвонил в квартиру 
профессора. Дверь открыла немолодая женщина, в домашнем халате, с бигуди 
на голове.
-- Здравствуйте. Пешкин Василий Николаевич здесь живёт?
-- Здесь.
-- Мне нужно ему картину отдать. Его картину.
-- Какую еще картину? Да вы проходите, что на пороге стоять.
	Квартира была огромная. Жили в ней дед Пешкин, два сына с семьями и 
младший брат деда с супругой. Общее число жильцов достигало одиннадцати 
человек. Гостя провели в гостиную и крикнули профессора. На призыв пришел 
бодренький старичок лет семидесяти, почти седой, бородка клинышком.
-- Здравствуйте. Моя фамилия Руденко. Я внук Кондрата Петровича, - 
сказал Алёшка.
	Пешкин изменился в лице. Конечно, такое не забывается. Вскоре собралась 
вся родня.
-- Руденко - это кто? - спросила жена младшего брата хирурга. 
-- Майор Фокин, капитан Ищенко, капитан Руденко. Особая тройка, которой 
следователь Пузько передал моё дело, - ответил Василий Николаевич 
-- И что надо? - зло спросил один из сыновей Пешкина. 
-- Перед смертью дед просил отдать вам вещи, которые попали к нему после 
вашего ареста. Я принес картину Милявского "Девушка в саду", серебряную 
брошь...
-- Попали? - усмехнулся второй сын Пешкина, не дав договорить гостю. - 
Которые он украл, когда засадил их хозяина!
-- Что, совесть замучила? - язвительно вставил младший брат профессора. - 
Решил, что отдаст и на том свете зачтётся?
-- Нет. Не решил. Он не мог отдать раньше. Боялся этим испортить жизнь 
своей семье.
-- А испортить жизнь тысячам невиновных, которых он посадил в тюрьму, 
не боялся? 
-- Он всю жизнь служил во внешней разведке. Для него эта работа и была 
жизнью. Его подпись ничего не меняла, всё уже решили за него. 
-- Меняла не меняла! - зашелся праведным гневом младший брат Пешкина. 
- Он испугался! А за его трусость страдали другие! Такие как он всю жизнь 
живут за чужой спиной. Когда страна воевала, он в тылу сидел. Мы с голоду 
пухли, а в его семье маслице не переводилось!
-- Зачем вы так? - сокрушенно оправдывался Алёшка. - Бабушка, в 34-м 
спасла семьдесят шесть детей в Казахстане. Через стеклянную трубочку, 
отсасывая из их горла дифтеритную плёночку. Дед столько раз жизнью 
рисковал, что вам десяти жизней не хватит.
-- Жизнью... Чьей жизнью?! - не унимался младший брат.
-- Цыц! - крикнул молчавший до этого Пешкин, стукнув кулаком по столу. 
Да так сильно, что цветы чуть не выпрыгнули из вазы. - Разошелся! Может, 
забыл про заговор физиков?
-- Но... - собрался оправдываться младший брат. Ему не позволил старший.
-- Вот и помалкивай! Молодой человек, пройдемте в мой кабинет.
	У окна стоял большой дубовый стол, на нем -зелёная лампа. В кабинете 
профессора Алёшка увидел много книг, в основном по медицине. Книги были 
везде: в шкафах, на столе, на подоконнике.
-- Да. Жизнь они мне, конечно, попортили, - сказал Пешкин. - Но на твоего 
деда я зла не держу. По его глазам было видно, как ему это всё противно. Ведь 
он, на самом деле, разведчик. А на разговоры эти плюнь. Я в жизни еще и не 
такое слышал. 
-- Да, всё понятно, - сказал Алешка. - Может, по этому дед сам и не смог, 
попросил меня все отдать.
-- Как он?
-- Вчера умер.
-- Годы... - вздохнул Пешкин. - Ты сказал, что принес брошь.
-- Да. Вот она, - Алёшка достал из кармана серебряную брошку, 
украшенную разноцветными камушками, и положил на стол.
	Пешкин протянул к ней заметно подрагивающую руку. Губы его дрогнули, 
на глазах навернулась слеза.
-- Вот за это спасибо. Эту брошь мама подарила Любушке, жене моей, 
покойнице, на свадьбу. Да-а. Хорошее дело ты делаешь. И прости за то, что 
услышал.
-- Вам ли просить прощение?
-- Не тебе отвечать за деда. От того, что они сказали, даже мне стало 
противно.
	Через десять минут Алёшка и Пешкин вышли из кабинета. Когда они 
проходили мимо гостиной, кто-то, из сидящих там, бросил вслед:
-- И хватило же совести прийти.
Остановившись в дверях комнаты, Алёшка увидел дюжину глаз полных 
ненависти.
-- Информация к размышлению, - сказал Алешка. - Два года назад картина 
Милявского "Закат у старой мельницы" была оценена в Париже в семьдесят три 
тысячи долларов. Не продешевите, - сказал и ушел.
	Родственники Пешкина так и остались сидеть с медленно открывающимися 
ртами. Именно такими застал их Пешкин старший.
-- Ты помолчал бы про бумажки и про трусость, - сказал он, глядя на 
младшего брата. И добавил, обращаясь ко всем присутствующим: - 
Интеллигенция! Вашу мать! Порядочность человека определяется совсем не 
наличием шляпы.
	Алёшка сел в машину и долго не пускал двигатель. "Господи! Это только 
первый, а их еще полная машина..."

1997 год